Растворяясь в пустотах памяти

Берлинский еврейский музей, открытый в сентябре 2001 года, празднует этой осенью 25-летие. Но юбилей можно было бы отметить и раньше, когда музейную экспозицию только придумывали, предметы для неё собирали, а здание, только что построенное по проекту Даниэля Либескинда, открыли для посещения пустым. Его увидели тогда сотни тысяч человек. Увидели и восхитились — и по сей день архитектура остаётся в музее главным объектом показа. Она оказалась важнее всего, что есть внутри.

В истории музея много удивительных сюжетов и неожиданных поворотов, но самый невероятный связан с его официальным открытием. Точнее, с назначенной датой — 11 сентября 2001 года. За два дня до этого состоялось парадное, для особо важных гостей, открытие музея, на котором выступал оркестр под руководством Даниэля Баренбойма, а 11/09 музей должен был открыть двери для публики. Но, узнав про башни-близнецы, руководство музея всё сдвинуло на два дня.

Однако в пустое здание публику пустили ещё 23 января 1999 года. Рассчитывали максимум на сотни любопытных, но из желающих попасть внутрь выстраивались очереди, и за два с половиной года их насчитали почти 350 тысяч. Им, попавшим в пустой музей, стоит позавидовать — представляя это здание без витрин и экспонатов, понимаешь, насколько совершенно и самодостаточно это пространство. И насколько осмысленной выглядела тогда его вопиющая пустота.

Без евреев Берлин не полон

Зигзаг стен, в плане напоминающий разорванный магендавид, окна, прорезанные наискосок, иногда пересекающиеся и похожие на царапины или незатянутые раны, — от всего этого становится неуютно, нервно, страшновато. А внутри косые тени от прорезей превращаются на полу в фантастическую графику, от которой не оторвать глаз.

Изломанные стены музея растянулись на целый квартал вдоль Линденштрассе. Если каждый фрагмент этих стен продолжить, они соединят точки на карте, связанные с еврейской жизнью, которая в этом городе существует с XIII века — почти столько же, сколько сам Берлин. Постоянная же община была создана 10 сентября 1671 года: бранденбургский курфюрст Фридрих Вильгельм подписал в этот день указ, позволявший поселиться в его владениях 50 богатым еврейским семьям, изгнанным из Вены. Но еврейская жизнь здесь прерывалась, на что указывают специально оставленные пустоты, — Либескинд так и назвал их Voids, сделав важнейшим элементом конструкции.

Без евреев Берлин не полон — это и есть то главное, о чём рассказывает музей. Евреи были важной частью городского сообщества. Иногда кому-то казалось, что они слишком заметны. Музей это обстоятельство не игнорирует, поэтому местами кажется мемориалом, заставляющим каждого из нас испытать на себе трагедию чужака, пришлого, иностранца и прочувствовать связь мрачного прошлого с тем, что происходит сейчас. В конце 1980-х, когда здание проектировалось, атмосфера в обществе была, конечно, другой, но так бывает со всяким большим произведением искусства: оно всегда актуально.

По сути, эта архитектура — тотальная инсталляция, заставляющая нас ощутить себя внутри еврейской истории Берлина. Стены здесь так же важны, как воздух и свет. Ровно на такой эффект и рассчитывал Либескинд, предложив в 1989 году на архитектурный конкурс проект Between the Lines («Между линиями»). Одна линия — невидимая прямая непрерывного развития. Другая — тот самый зигзаг. В точках их пересечения — Voids, пустые бетонные шахты, прорезающие все этажи, лишённые отопления и кондиционеров.

Дальше пустота

Пустоты можно увидеть, но попасть реально только в одну из них, «Пустоту Памяти» (Memory Void), в которую Либескинд загнал инсталляцию Менаше Кадишмана «Шалехет», она же «Опавшие листья» (Fallen Leaves). Её первый вариант когда-то появился в Иерусалиме, на территории Яд Вашем, Музея Катастрофы: памятник и несколько металлических лиц-масок, лежащих на подступах к камню. В последующих версиях лиц становилось всё больше, и в Memory Void их уже 10 000 — тяжёлых, стальных, с открытыми ртами, из которых, когда по ним ходят, вместо крика вырывается резкий противный лязг.

«Шалехет» — вроде бы не часть архитектуры, но часть проекта Либескинда, хорошо знавшего израильского скульптора. В своих интервью он признаётся, что любит работы Кадишмана, и сразу решил, что «объект с шуршащими под ногами „лицами“ будет идеальным дополнением к созданной им „пропасти“».

Попав в музей месяц назад, я застала в «Пустоте Памяти» американскую пару. Оба лет шестидесяти, стояли, замерев, слушали этот дикий лязг, все в слезах.

Превратить городской музей в еврейский 

Когда в 1988 году был объявлен конкурс на лучший проект, речь не шла о Еврейском музее — это был конкурс на новое здание Музея истории Берлина. Почувствуйте разницу.

На исходе XX столетия старый музей — двухэтажный барочный Kollegienhaus, построенный в 1730-х архитектором Филиппом Герлахом (1679–1748), через который мы попадаем в сегодняшний музей, — стал явно мал для Берлина, пусть даже только Западного. В 1989-м падёт Берлинская стена и начнётся стремительное завершение 40-летней истории разделения Германии, но за год до этого никаким объединением в воздухе не пахло. Параллельные попытки восстановить еврейскую историю Берлина предпринимались по обе стороны Стены — на Востоке решили воссоздать Новую синагогу на Ораниенбургерштрассе, а на Западе — сделать новый исторический музей города. Так и быть, с небольшим еврейским разделом. 

«Kleine jüdische Abteilung», — особо напирая на «kleine» (маленький), цитировал условия конкурса Даниэль Либескинд, когда в 2020 году я брала у него интервью. «Но невозможно было в большом музее, посвящённом истории и современной жизни Берлина, устроить такой маленький еврейский раздел, — объяснял он своё решение превратить городской музей в еврейский. — Искусство, технологии, медицина, наука, экономика — во всё это евреи в Берлине были не просто вовлечены, они часто всё это создавали. Поэтому в своём проекте я показал ту пропасть, которая образовалась на месте исчезнувшего берлинского еврейства. Как дыра, зияющая рана. Она наглядно демонстрировала, насколько велик был вклад евреев в развитие и историю Берлина, и как много от них зависело. Это место до сих пор пусто».

Ту же идею Даниэль Либескинд вкладывал в проект Мемориала имен в Амстердаме — памятника более чем 102 000 голландских евреев, погибших в Катастрофе. Наш разговор происходил как раз на фоне строительства мемориала. Незадолго до этого состоялся суд: несколько жителей Амстердама, возмущённых размерами мемориала (это изогнутая кирпичная стена, где на каждом кирпиче — имя жертвы), — требовали отменить проект, но суд проиграли. Либескинд сказал тогда: «Не все хотят, чтобы им напоминали о прошлом. А мне важно показать, что погибшие — не странная кучка маргиналов, а люди, которые строили эту страну». 

Музей родился в 1933-м

Еврейский музей в Берлине уже был когда-т о Подробнее о нем в материале Da. . В 1929-м стараниями искусствоведа Карла Шварца учредили Еврейский музейный союз — его почётным председателем стал Макс Либерман, а 24 января 1933 года рядом с Новой синагогой (Ораниенбургерштрассе, 31) открыли и музей. Самое время: 30 января Гинденбург назначил рейхканцлером Гитлера, и началась новая история Германии. Музей тем не менее ещё сколько-то просуществовал — там не только показывали религиозные церемониальные предметы и рассказывали историю еврейских общин. Музей поддерживал современных еврейских художников, устраивая их выставки, и демонстрировал раритеты из раскопок в Палестине. Но после Хрустальной ночи 9 ноября 1938 года нацисты его закрыли и экспроприировали коллекцию. Как ни странно, значительная её часть сохранилась, была найдена в Берлине после войны и постепенно, через еврейскую организацию, занимавшуюся реституцией, передана в нынешний Музей Израиля в Иерусалиме (тогда это был Музей Бецалель). Некоторые из этих вещей, переданные для временного экспонирования, можно увидеть сегодня на Линденштрассе. Но когда в послевоенном Западном Берлине впервые зашла речь о воссоздании Еврейского музея — это было в 1971 году, по случаю 300-летия городской еврейской общины, сил хватило только на выставку в Музее истории Берлина. Вопрос, где делать еврейский музей, был открыт. 

Восток — Запад 

Тут возникает ещё один адрес — Дворец Эфраима (Ephraim-Palais) в Митте, принадлежавший когда-то Фейтелю Хейне Эфраиму, придворному банкиру и еврею. Это самый центр, парадный Николайфиртель, в 1970-х — Восточный Берлин. Но нарядные барочные фасады дворца и винтовая лестница, снятые при Гитлере, оказались на складах в Западном. Идея построить на Линденштрассе, напротив Музея истории Берлина, новое здание с интегрированными в него фрагментами Дворца Эфраима всем была хороша, если бы не недовольство руководства ГДР. Как и Западный Берлин, ГДР готовилась к празднованию 750-летия города в 1987 году. И к дате рассчитывала восстановить свой дворец. Состоялась историческая сделка эпохи Холодной войны: в обмен на архив берлинской королевской фарфоровой мануфактуры Западный Берлин передал Восточному архитектурные элементы Дворца Эфраима — сегодня его можно увидеть во всей красе.

А упомянутая выше еврейская выставка в Музее истории Берлина превратилась в постоянно действующий отдел музея, в котором теснота не позволяла развернуться: новое здание стало насущной необходимостью.

Еврейская история внутри немецкой

Новое так и осталось внутри старого — попасть с улицы можно только через старый музей, что вполне отражает и место еврейской истории внутри немецкой. В старом здании устраиваются, в свою очередь, временные выставки, будь то проект, посвященный Францу Кафке, или выставка художниц, составлявших цвет довоенного берлинского дизайна. Или, как сейчас, выставка «The Opposite of Now» («Противоположность настоящего»), представляющая 12 работ современных концептуалистов — первой из них справедливо называют «Generationship» знаменитой израильской художницы Яэль Бартана. 

В том же старом здании вы находите лестницу и, спустившись, попадаете в подземную Rafael Roth Gallery, где, кажется, нет горизонталей — пол и стены идут под углом. Отсюда расходятся три коридора. Первый — «Ось Холокоста» с документами, фотографиями, вещами погибших, постепенно сужается и заканчивается «Башней Холокоста», куда ведёт тяжёлая неподъёмная дверь. Из последних сил вы её открываете и оказываетесь в глухом бетонном колодце — изолированном, соединённом с главным зданием только под землёй. Дневной свет едва проникает в него. Что это напоминает? Нет, не газовые камеры или концлагерь, а именно что пустоту, исчезновение, конец всего.

А «Ось изгнания» выводит к свету, но тоже не на свободу, а в замкнутый Сад изгнания — квадрат с 49 стелами, наклонными, как и пол, из-за чего вы теряете ориентацию в пространстве и чувствуете себя как в чужой стране, где никто не ждёт. На вершинах стел растут оливковые деревья, но толку от них мало: до вершин далеко, а участь эмигранта неопределённа. 

Надежду оставляет только «Ось Непрерывности». Она приводит к другой лестнице — крутой, из 82 ступеней, поднимающих вас в наземную часть, где и идёт собственно рассказ о еврейской немецкой истории, начиная со средних веков.

Сейчас этот рассказ несколько сокращён — к юбилею музей решил напомнить о моменте собственного рождения и устроил выставку о проекте и истории Libeskind-Bau (Здания Либескинда). Она занимает весь первый этаж. Постоянной экспозиции, рассказывающей о еврейской жизни в Берлине с древности до наших дней, отдана большая часть здания. Она неоднократно менялась за четверть века и, пожалуй, нынешняя версия, 2020 года, лучше предыдущей, уделявшей, так казалось, главное внимание ассимиляции евреев.

Главным героем кураторы музея сделали тогда Мозеса Мендельсона, родоначальника Хаскалы и последовательного сторонника интеграции евреев в европейскую культуру. Ничего предосудительного в этом нет — Мендельсон был верующим иудеем, просто считал, что для выхода евреев из изоляции они должны учить немецкий вместо идиша (а не параллельно с ним), а также перевёл Тору на немецкий. Он был противником ассимиляции, но его активность странным образом привела к ассимиляции многих, включая некоторых его учеников и четверых из шести детей. Крестились и родители Феликса Мендельсона-Бартольди, знаменитого композитора и внука Мозеса, которому всё равно не простили ни еврейства, ни обращения. 

Портреты Мозеса Мендельсона и сейчас можно увидеть в экспозиции, где вообще много искусства. И современного (тут есть, среди прочего, «Швират ха-келим» (Разбиение сосудов) Ансельма Кифера), и модернистского. Тут и Макс Либерман, возглавлявший до прихода к власти нацистов Прусскую академию искусств, и Людвиг Майднер с Янкелем Адлером, чьи работы попали в 1937-м на Выставку дегенеративного искусства. В отличие от Адлера, Майднер, ещё в 1920-х, после ужасов Первой мировой ставший ортодоксом и много писавший еврейские сюжеты, пережил войну, успев сбежать в Англию. Но был интернирован на остров Мэн как немец и потенциальный враг. Вернувшись в Германию, в конце жизни завещал все свои работы Еврейскому музею Франкфурта-на-Майне. А в Берлине висит его «Автопортрет у мольберта» (1912).

Тут же висит «Одиночество» Феликса Нуссбаума, адепта Новой Вещественности, — мрачная, не оставляющая надежды работа 1942 года, когда художник скрывался в брюсселльской мансарде. Через два года на него донёс сосед. Нуссбаума с женой депортировали в Освенцим в июле 1944-го последним поездом, шедшим из Бельгии, и через месяц он был убит.

Нуссбаум нам важен в этой истории потому ещё, что Даниэль Либескинд построил и музей в Оснабрюке, посвящённый художнику. И сделал он это, пока строился Берлинский музей. 

↑ Экспонаты Берлинского еврейского музея: 1. Иоганн Кристоф Фриш. Портрет Моисея Мендельсона. Холст, масло. Берлин, 1783 / Roman März / © Jewish Museum Berlin | 2. Макс Либерман. Автопортрет в соломенной шляпе. Дерево, масло. Берлин, 1929 / Roman März / © Jewish Museum Berlin  |  3. Янкель Адлер. Шаббат. Холст, масло. 1925 / Roman März  / © Jewish Museum Berlin  |  4. Макс Оппенгеймер.  Джаз-бэнд. Дерево, масло. 1927 / Roman März / © Jewish Museum Berlin  |  5. Феликс Нуссбаум. Одиночество. Холст, масло. 1942 / Roman März / © Jewish Museum Berlin  | 6. Ансельм Кифер. Разбиение сосудов. Свинец, железо, стекло, медная проволока, древесный уголь. 1990–2019. / Roman März / © Ансельм Кифер ↑

Право оплакивать жертв

«Нам надо бороться за правду и за память, за своё право оплакивать жертв», — говорит Либескинд, имея в виду и свою семью. Его родители — польские евреи: в семье отца погибло 85 человек, осталась одна сестра, из семьи мамы остался брат, который много лет спустя встречал их в Израиле. Родители спаслись, успев переплыть Буг. Попали в СССР, но от советских паспортов отказались. Конечно, оказались в лагере, но в 1943 году, по соглашению с союзниками, сохранивших паспорта польских граждан вытащили из лагерей. Отправили в Киргизию, где родители Даниэля и познакомились, а после войны отпустили домой. Он родился в 1946-м уже в Польше. 

«Я вырос во времена несвободы, в мрачную послевоенную эпоху, когда у власти были коммунисты. Мы были к тому же евреями — неассимилированными евреями, всегда заметными на общем фоне. Ни у кого не было иллюзий, что мы можем быть союзниками власти. Всё в стране было пропитано авторитарной атмосферой, с тех пор я знаю, что ничего не может быть страшнее тоталитаризма и угнетения, это главная угроза. И моё первое здание — Еврейский музей в Берлине, и мемориал Граунд Зеро, для которого я разработал генеральный план, — всё это метафоры свободы».

После Польши был Израиль, куда при генсеке Гомулке стали выпихивать польских евреев. После Израиля — США, где Либескинд учился, преподавал и работал в архитектурных бюро, но сам ничего не строил. И, наконец, берлинский музей — в июне 1989-го, когда подводились итоги архитектурного конкурса (в нём участвовали 165 проектов), Либескинду исполнилось 43, у него не было ни одного реализованного проекта. Многим в жюри его проект показался слишком неприятным и радикальным, но возглавлявший жюри немецкий архитектор Йозеф Пауль Кляйхус сказал о проекте Либескинда, что это eine willkommene Störung — приветствуемое нарушение. Сенат Берлина принял решение строить. За высказался и будущий многолетний (до 2014 года) директор Берлинского еврейского музея Михаэль (Майкл) Блюменталь, который и превратил здание Либескинда в полноценный музей. О нём стоит сказать отдельно. 

Родившийся в 1926 году в Ораниенбурге, рядом с Берлином, Вернер Михаэль Блюменталь был сыном немки и еврея, депортированного в 1938-м в Бухенвальд. Отец сумел оттуда через шесть недель вырваться, бежать с семьей в Шанхай и там пережить войну, а потом перебраться в Америку. Окончивший Принстон и получивший PhD по экономике Михаэль сделал феерическую карьеру — служил торговым советником у Кеннеди и Джонсона, и наконец стал министром финансов в правительстве Джимми Картера. После чего ушёл из большой политики.

В Берлин его позвали в 1997 году, когда здание Либескинда было в основном достроено, но в полный рост встала проблема с его статусом: формально это был всё ещё отдел Музея истории Берлина. Да и концепция вызывала споры. Происхождение Блюменталя (немецкий еврей, переживший Холокост), его статус и политический вес помогли разрешить конфликт — разумеется, в пользу Еврейского музея, который благодаря ему получил самостоятельность и федеральный статус вместо городского. Блюменталя восхитила форма музея, предложенная Либескиндом. Правда, они так и не пришли к согласию по поводу содержания.

Что это за институция — музей Холокоста? Совсем нет. Холокост стал, разумеется, важнейшей составляющей музейной концепции, но не единственным её смыслом — это и не должен был быть музей трагедии. И Либескинд не имел этого в виду. Но можно считать, что он лишь посвятил Холокосту здание. Архитектура оказалась сильнее экспонатов — экспозицию можно менять, но предложенная Либескиндом форма диктует содержание, которое оказывается в любом случае вторичным. Он показал, что невозможно говорить о немецких евреях, стирая память о Холокосте. И ни за что не получится рассказать историю германского еврейства, не принимая в расчёт попытку окончательно решить еврейский вопрос.