Десять вопросов и ответов о еврейских кантонистах

В контексте многолетнего спора по поводу призыва ультраортодоксов в израильскую армию, нет-нет, да и прозвучит слово «кантонисты». Вспоминают его обычно в тех случаях, когда необходимо подобрать наиболее обидный аналог действиям израильского правительства, и, естественно, под кантонистами подразумевают тех евреев, которых русский царь Николай и его чиновники насильно заставляли служить в императорской армии.

Прекрасно осознавая условность любых исторических параллелей, попробуем всё же выяснить, насколько данное обвинение вообще оправдано. А для этого попытаемся разобраться с тем, что в наших представлениях о кантонистах правда, а что — отражение сложившегося стереотипа.

Кто такие кантонисты? Кто и зачем отнимал у евреев малолетних детей? Было ли крещение главной целью распространения на евреев рекрутской повинности? В каких войсках служили евреи и можно ли было им приобрести офицерский чин? Правда ли, что евреев в рекруты набирали вдвое больше, чем христиан? И, наконец, почему всё же тема кантонистов в современном Израиле неожиданно обрела актуальность? 

Посмотрим на то, как складывались взаимоотношения евреев с русской армией в период с 1827-го по 1856 год — от начала распространения на евреев рекрутчины до момента упразднения кантонистских учреждений в Российской империи, разделив текст на десять тем, чтобы читатель мог сам выбрать наиболее интересные для себя вопросы и ознакомиться с нашими ответами на них. 

Кто вообще такие кантонисты?

Начать с того, что далеко не все кантонисты были евреями, и не все евреи, служившие в русской армии, были кантонистами. Первые солдатские школы, тогда именовавшиеся «гарнизонными», появились в Российской империи ещё в правление Петра Великого. В армии в те времена служили почти всю жизнь, и многие солдаты успевали обзавестись семьями. Сыновья солдат, даже незаконнорожденные, в сословной структуре Российской империи тоже должны были становиться солдатами, как, например, дети крепостных крестьян — крепостными крестьянами. Именно для таковых и были придуманы специальные школы при армейских гарнизонах, ставшие, между прочим, прообразом будущих советских суворовских училищ.

До достижения призывного возраста солдатские дети учились грамоте, арифметике и какой-нибудь специальности, а затем пополняли армию унтер-офицерами, писарями, флейтистами, лекарями, топографами, мастеровыми разного рода и так далее. С 1805 года такие школы стали называть кантонистскими, в подражание Пруссии, где словом Kanton обозначался военный округ, из которого набирали рекрутов.

Кантонисты, естественно, подвергались муштре, но основное время занимались в классах, как и в других училищах того времени. На тот момент учебный стандарт был приближен к гимназическому, но вскоре после воцарения Николая I все кантонистские учреждения были организованы в армейские соединения (батальоны, полубатальоны и роты), а качество получаемых знаний в них было снижено до уровня уездного училища.

При новом императоре, считавшем армию не только опорой самодержавной власти, но и средством «дисциплинирования», отправка на военную службу часто становилась почти таким же способом наказания и исправления подозрительных и неблагонадёжных, как ссылка в Сибирь. К моменту проведения первого при Николае Павловиче рекрутского набора, а именно к 1827 году, был расширен и контингент поступающих в кантонистские отделения. Теперь в них стали направлять беспризорников, сирот, детей цыган и каторжников, а позже — сыновей польских мятежников и тех шляхтичей, что не могли подтвердить свой титул, в общем, всех, кого власть считала необходимым подвергнуть дисциплинарному исправлению. Почему же в этом списке оказались дети евреев? 

Почему евреев сначала не призывали, а потом стали призывать в армию?

Подозрительное отношение к евреям было естественным для российской власти, считавшей их за приверженность Талмуду и за занятие «непродуктивным» трудом недостаточно «нравственными».  Однако до 1827 года в русскую армию евреев не призывали, прежде всего именно потому, что они считались этого недостойными. Полагалось достаточным сбирать с них вместо этого отдельный налог, который с конца XVIII века колебался от 350 до 500 рублей за рекрута. 

По мнению ряда историков, главной причиной, по которой это положение было решено изменить, стала новая экономическая политика министра финансов Е. Ф. Канкрина. Увеличение доходов государства, как полагал Канкрин, должно происходить не за счёт расширения вольной торговли, а как раз наоборот — за счёт ограничения деятельности мелких торговцев и перекупщиков зерна, каковыми в Западных губерниях преимущественно и были евреи. Потому с позиции больших экономических чисел количество их в Западных губерниях виделось целесообразным сократить.

Наверное, для решения этой задачи проще всего было открыть для евреев границы «черты оседлости» и впустить еврейских предпринимателей во внутренние губернии. Канкрин, как представляется, был не против этого и к 1835 году даже разработал проект переселения части евреев в Сибирь. Однако Николай I решил так, как велело ему внутреннее чувство. Свято веря в великую исправительную силу армейского воспитания, он воображал, что именно армия и особенно кантонистские школы в ней помогут не только сократить численность евреев в «черте оседлости», но одновременно «исправить нравы» части из них.

Следует сказать, что превращение евреев, относившихся к вольному мещанскому сословию, в крепостных военного ведомства должно было существенно понизить социальный статус отобранных. Но император не считал это обстоятельство несправедливым и 26 августа 1827 года подписал указ «Об обращении евреев к отправлению рекрутской повинности» и приложенный к нему «Устав рекрутской повинности и военной службы евреев». Позднее, в 1837 году вышел указ об обязательном зачислении в кантонисты также и детей евреев ссыльнопоселенцев в Сибири, а в 1847-м это было распространено и на детей ссыльнокаторжных.

Могли ли евреи сопротивляться решению Николая I?

Еврейские элиты справедливо восприняли дошедшее до них известие о готовящемся эксперименте как предвестие масштабных перемен, угрожающих самой еврейской традиции.

На самом деле так оно дальше и случилось: за рекрутчиной последовали реформы в одежде, книжная цензура, создание системы казённых еврейских училищ, отмена кагалов и другие. Таким образом, призыв евреев в русскую армию действительно ознаменовал начало конца традиционного еврейского уклада в Восточной Европе, и, возможно, поэтому именно рекрутчина отложилась в еврейской исторической памяти как самое катастрофическое событие из всех предшествовавших погромам 1880-х годов. 

Ужас подобной перспективы был осознан ещё до выхода Указа, и противостояние ему стало восприниматься как пикуах нефеш — буквально «спасение души». 

Истово верующие прозвали грядущее нововведение гзейра, что означает бедствие, ниспосланное Всевышним за грехи, и первым делом бросились за помощью к духовным авторитетам — раввинам и цадикам. Уже в начале 1827 года в жандармские отделения стали поступать доклады о наложении общинами на себя строгого поста и о коллективных покаянных молитвах на кладбищах, инициированных хасидскими лидерами.

Не был, однако, забыт и давно подтвердивший свою эффективность практический метод — взятки правительственным бюрократам при посредничестве штадланов, авторитетных представителей еврейства перед властью. Штадланы, близкие к дворам в Варшаве и Петербурге, составляли письма и собирали средства для подкупа чиновников, на что жертвовали немалые деньги богатейшие гильдейские купцы, банкиры, раввины и хасидские цадики. Но даже этот, казалось бы, достаточно прагматичный подход не позволил избежать принятия Указа, настолько была сильна убеждённость императора в его необходимости.

Кого брали, а кого не брали в рекруты?

Согласно «Уставу» евреи подлежали рекрутскому набору на общих основаниях, но не с 18 до 25 лет, как христиане, а с 12-ти. В итоге почти две трети евреев, призванных в николаевскую армию, были моложе 18 лет. Мера эта, очевидная нам своей несправедливостью, имела с точки зрения власти вполне весомый резон. Именно с 12-ти лет солдатских детей принимали в кантонисты, а еврейский мальчик в 13 лет должен был пройти обряд бар-мицвы, после чего приобретал право жениться и отдать его в рекруты оказывалось затруднительнее.

Представлялось, что определение малолетних евреев в кантонистские школы позволяло приблизиться к решению задачи приобщения евреев к общему образованию, с которой безуспешно пытался справиться ещё Александр I. На верность именно такой мотивации намекает тот факт, что евреи, уже обучающиеся в училищах или гимназиях, от рекрутского набора освобождались. К этой же категории, согласно Указу, были отнесены купцы, еврейские колонисты и работники фабрик, ремесленные мастера, имеющие свидетельство, и подмастерья, проходящие обучение. То есть все те, кто с точки зрения власти считался «полезным» или занимающимся «продуктивным» трудом.

От рекрутского набора освобождались и «лица духовного звания» — раввины, но не их дети. Кроме того, льгота предоставлялась только раввинам «по званию», но не цадикам и не тем, кто занимал какие-либо общинные должности: габаям, шойхетам, сойферам и др., хотя из таковых часто и состояла кагальная верхушка.

В целом на момент принятия указа льготники составляли лишь небольшую долю от общего количества евреев, проживавших в губерниях Литвы, Белоруссии и Украины. На губернии Царства Польского, а до 1852 года и на Бессарабию Указ о еврейских рекрутах не распространялся, и часть семей, спасая своих детей, решали перебираться туда. Другие, скрепя сердце, калечили сыновей, чтобы сделать их непригодными к прохождению комиссии — удаляли передние зубы, рубили пальцы или пользовались сомнительными средствами, вроде того грудного эликсира, что был известен среди польских евреев как «капли с датского корабля». Такими способами недобор еврейских призывников в разных местах часто доходил до 40% и даже выше от требуемого количества. За недоставленных рекрутов община платила налог как в старые времена, но суммы были уже значительно выше. Самих же рекрутов армия добирала из христиан.  

Кто нёс ответственность за отбор рекрутов в армию?

Ответственность за поставку рекрутов в Российской империи возлагалась на общины. В случае, например, крестьян это была волостная община, а в случае евреев набор должны были осуществлять кагалы.

К концу XVIII века кагальная верхушка почти везде превратилась в своего рода олигархию, власть в которой передавалась внутри узкого круга самых знатных, богатых и талмудически образованных. Кагал, естественно, был заинтересован в том, чтобы в рекруты не попадали полезные члены общины, способные нести финансовое бремя, не полагалось также отправлять в русскую армию женатых, особенно уже имеющих детей. Однако нельзя было забывать, что в случае недобора рекрутов таковыми могли стать сами члены кагала, а такого исхода им желалось в последнюю очередь.

В итоге в солдаты чаще всего отдавали безработных, лодырей, сирот и детей из бедных семей, не имевших влияния на руководство. Одновременно рекрутский набор позволял общине избавиться от тех, кто отличался предосудительным поведением, например тронутых «просветительской порчей», и давал возможность время от времени вычищать от таковых свои ряды.

Часто члены кагала подделывали рекрутские списки таким образом, что бедные семьи оказывались первыми в очереди, а зажиточные — последними. Или, пользуясь отсутствием формальных документов, выдавали в рекруты малолетних детей, не достигших ещё двенадцати лет.

Конечно, низшие слои иногда роптали. Случалось, что возмущённые матери малолетних рекрутов врывались в синагогу во время субботней молитвы и, требуя справедливости, не давали достать свитки Торы для чтения. Но такие действия редко приносили результат.

О встреченных им по дороге в Вятку еврейских кантонистах оставил воспоминания Александр Герцен: 

«Привели малюток и построили в правильный фронт; это было одно из самых ужасных зрелищ, которые я видал, — бедные, бедные дети! Мальчики двенадцати, тринадцати лет ещё кой-как держались, но малютки восьми, десяти лет… Ни одна чёрная кисть не вызовет такого ужаса на холст. Бледные, изнуренные, с испуганным видом, стояли они в неловких, толстых солдатских шинелях с стоячим воротником, обращая какой-то беспомощный, жалостный взгляд на гарнизонных солдат, грубо ровнявших их; белые губы, синие круги под глазами — показывали лихорадку или озноб. И эти больные дети без уходу, без ласки, обдуваемые ветром, который беспрепятственно дует с Ледовитого моря, шли в могилу». Герцен А. Былое и думы. Собрание сочинений в 8 тт. – М., 1975. Т. 4. С. 225.

Какая разница между «ловчими» и «охотниками»?

Поскольку метрических книг у евреев ещё не было, а дни рождения традиционно не отмечаются, возраст рекрутов определяли по показаниям 12-ти свидетелей. С помощью взяток и лжесвидетельств офицеров из комиссии несложно было «убедить», что восьмилетний или даже семилетний мальчик соответствует призывному возрасту.

Для поиска таких детей кагалы пользовались услугами так называемых «ловчих» или «хаперов», от идишского слова хапн — хватать, ловить. Хаперы отлавливали мальчиков или странствующих евреев для сдачи на призывные пункты. Они бесчинствовали на больших дорогах, в лесах и на окраинах местечек, а могли, с благословения кагальной верхушки, даже вломиться в дом и забрать ребёнка оттуда.

Схваченных мальчиков хаперы иногда какое-то время держали у себя и специально откармливали, чтобы они выглядели старше своего возраста. Иногда банды хаперов совершали налёты на еврейские земледельческие колонии или похищали учеников казённых училищ, забирая в рекруты даже тех, кто по закону вовсе не должен был туда попасть. Зарабатывали они и поимкой беглецов, за каждого из которых казна платила по сто рублей. Некоторые историки полагают, что расцвет хаперства пришёлся ближе к финалу существования кантонистских школ — в период Крымской войны, когда вместо взрослого рекрута можно было сдать двух малолетних.

Большинство евреев хаперов презирали и ненавидели. Известны случаи, когда раввины активно выступали против такой несправедливости, а в городе Сморгони раввин даже отказался от должности, когда кагал просил его одобрения задействовать хаперов. Однако, как считают исследователи, большинство раввинов, будучи частью руководства кагалами, в этой ситуации проявляли безучастие.

Тогда последней надеждой оставались «духовные раввины» — хасидские цадики, как правило, оппозиционные кагальной элите и не несшие формальной ответственности за рекрутов. Их посредничество в защите от хаперов далеко не всегда приносило результат, но именно благодаря активному заступничеству авторитет хасидских лидеров в результате введения рекрутчины многократно возрос. 

Кроме привлечения хаперов использовалась и другая практика — «охотники». Этим словом называли тех добровольцев, которые за соответствующую мзду или по какой-то иной причине соглашались выдать себя за того кандидата в рекруты, который шёл по списку. Иногда такими «охотниками» бывали и не евреи. 

Востоковед и общественный деятель Йеуда-Лейб Каценельсон в своих воспоминаниях так описывал отношение его бабушки к хаперам:

«Нет, дитя мое, к нашему несчастью, все хаперы были евреями, с бородами и пейсами. И в этом наша главная беда. Мы, евреи, привыкли к нападкам, наветам и безбожным указам неевреев — все это длится с незапамятных времён, и такова наша участь в Изгнании. В прежние времена были христиане, которые держали в одной руке крест, а в другой нож и говорили: „Еврей, поцелуй крест или умри“, и евреи предпочитали смерть отступничеству. А теперь приходят евреи, соблюдающие евреи, которые крадут детей и посылают их в армию, чтобы они сделались отступниками. Такого наказания не было даже в Торе, в списке самых ужасных проклятий. Евреи проливают кровь своих собратьев, а Всевышний молчит, и молчат раввины…» Воспоминания Каценельсона: Ма ше-рау эйнай ве-шаму ознай (Что видели мои глаза и слышали мои уши). Иерусалим, 1947. С. 14. Перевод А. Локшина.

Чем занимались в кантонистских школах и мог ли еврей стать офицером русской армии?

Отобранные рекруты представали перед воинской комиссией, где после выяснения имени и возраста их брили и выдавали военную форму. Достигшие 18 лет приносили присягу на свитке Торы и далее следовала дорога к месту службы, пешком или на подводах, иногда на очень далёкие расстояния. Немалое число рекрутов гибли, не успев даже прибыть в кантонистскую школу.

В согласии с изначальной целью правительства евреев полагалось отправлять в наиболее отдаленные губернии — Пермскую, Вятскую, Казанскую, Симбирскую и ещё дальше. Однако, пока в 1834 году не были введены рекрутские списки, в общей неразберихе первых наборов, а возможно, по личному указанию Николая I, евреев массово отправляли во флот, где служба была особенно тяжела. Так они могли оказаться даже в таких городах, как Кронштадт и Санкт-Петербург.

По прибытии к месту службы или учёбы, тех, кто выжил в дороге, отдавали под надзор «дядек», как правило, кантонистов же из старших классов или унтер-офицеров. Если новичок не справлялся со своими обязанностями, то обоих ждало жестокое наказание от офицеров, поэтому «дядьки» учили своих подопечных, не жалея зуботычин, не говоря уже об училищном начальстве, которое, судя по сохранившимся воспоминаниям, использовало для воспитания самые изощрённые методы, включавшие регулярную порку, стояние на коленях на горохе, холодный карцер и морение голодом, не гнушаясь, между прочим, применять порку не только к кантонистам, но и к преподававшим им учителям. Так что атмосфера подавления личности в таких училищах царила фактически тотальная.

Режим жизни кантонистской школы был расписан в циркулярах Военного министерства: Подъём в шесть, перед приёмом пищи молитва и чтение Библии. После обеда перерыв в один или два часа, а всё остальное время занятия в классе и на плацу. Обучение чтению, письму и арифметике велось на русском языке, и кантонисты, только осваивающие русскую речь, зачастую не понимали смысла услышанного. Преподаванию военного дела и ремёсел уделялся в неделе один день, и нередко это была суббота.

Евреи среди кантонистов составляли примерно десятую часть, поэтому окружение их оказывалось в подавляющем числе нееврейское. И если другие мальчики, зачастую учившиеся недалеко от дома, могли иногда даже встречаться с родителями, то еврейские дети такой возможности были лишены вовсе, оказываясь полностью во власти училищного начальства.  

Евреев, окончивших кантонистское училище, отправляли в войска, распределяя их, согласно указу от 10 февраля 1844 года, как правило, в нестроевые части, в качестве врачей, музыкантов и мастеровых различных армейских подразделений, в пожарные и полицейские команды. Во флот их принимали в основном в рабочие и «ластовые» экипажи на мелкие портовые суда. При этом старались исключить их попадание в гвардейские подразделения, очевидно из-за сохраняющегося к ним недоверия. 

К производству в офицеры евреи в русской армии не допускались вовсе. В унтер-офицеры можно было попасть «лишь за отличия в сражениях против неприятеля» и с высочайшего разрешения. Практически единственным вариантом продвижения по службе и в эпоху кантонистов, и в последующие годы оставалось принятие православия. 

Поступающий в армию еврей произносил присягу, записанную на древнееврейском или идише. Принимающие присягу имели перед собой её русский перевод: «Именем Ад-ная живаго, Всемогущаго и вечнаго Б-га Израиля, клянусь, что желаю и буду служить Русскому царю и Российскому Государству, куда и как назначено мне будет во все время службы, с полным повиновением военному Начальству, так же верно, как был бы обязан служить для защиты законов земли Израильской. <…> Но если, по слабости своей, или по чьему внушению, нарушу даваемую мной на верность военной службы присягу: то да падет проклятие вечное на мою душу и да постигнет вместе со мною все мое семейство. Аминь». 

Была ли христианизация евреев главной целью рекрутчины?

Многие исследователи истории кантонистов прежде всего обращают внимание на случаи крещения и нередко называют именно христианизацию главной целью правительства в проведении реформы.

Действительно, в совершенно новых условиях, без поддержки со стороны родственников и общины, сохранить верность еврейской традиции было крайне сложно, тем более что местное военное начальство порой проявляло немалое рвение в этом вопросе.

Однако, несмотря на слухи о некой секретной инструкции, направленной в войска, официального правительственного документа, требующего немедленно крестить поступающих рекрутов, исследователями до сих пор не выявлено. Скорее наоборот, согласно Уставу 1827 года евреям в армии были дарованы основные религиозные свободы, а с июня 1829-го был введён особый циркуляр, ограничивающий требования к обязанностям евреев по службе в дни основных еврейских праздников. Так, например, армейское командование обязывалось не привлекать евреев к работам в шаббат и в Йом-кипур. Сам Николай в 1844 году заявлял, что «Никто не может препятствовать еврейским чинам исполнять обязанности их веры».

Между тем, православный самодержец считал крещение евреев делом богоугодным и регулярно требовал себе отчёты о количестве крестившихся в армии. Для поощрения крещения он повелел отделять рекрутов-евреев, которые пожелают перейти в православную веру, от тех, кто остался верен иудаизму, чтобы их желание христианизироваться не было подавлено осуждением соплеменников.

Но с каждым годом получаемые из армии сведения удовлетворяли его все меньше и меньше. Уже к началу сороковых годов интенсивность крещений сократилась с нескольких сотен в первое время до сотни с лишним в год, учитывая, что число еврейских рекрутов исчислялось к тому времени тысячами.  

В кантонистских училищах сохранить верность своей вере было гораздо сложнее, чем в армии. В отличие от регулярных частей, здесь не положено было иметь собственные молельные комнаты и раввинов. Пользуясь безраздельной властью над учениками, офицеры с помощью физического и психологического насилия часто принуждали кантонистов принимать православие, и это касалось не только евреев, но также мусульман и даже католиков с лютеранами. Делалось это, прежде всего, из соображений унификации, но, исходя из особого интереса императора, вопросу обращения евреев уделялось повышенное внимание. При крещении кантонист получал новое православное имя и фамилию, часто по имени своего крёстного отца, и двадцать пять рублей в качестве одноразовой премии.

Однако те кантонисты, кто сумел выдержать давление, после перехода в войска получали возможность свободно исповедовать свою веру. Многие из евреев в армии женились на женщинах, привезённых из еврейских местечек, обзаводились детьми и хозяйством. Так постепенно за пределами черты оседлости стали складываться еврейские сообщества, хоть и находившиеся внутри армейских казарм, но отвечавшие всем признакам традиционной еврейской общины.

Так, например, в Москве, помимо Глебовского подворья, где были молельня и кошерная кухня, появилась в николаевские годы и так называемая Межевая синагога на Сретенке, содержавшаяся за счёт расквартированных в городе еврейских нижних армейских чинов. Подобные солдатские синагоги стали появляться в те годы и во многих других городах, включая саму столицу Санкт-Петербург, куда въезд евреям формально был строго ограничен. 

Отслужившие свой срок еврейские солдаты и их потомки получали право жить на всей территории Российской империи и именно из них начал формироваться костяк общинной еврейской жизни за пределами «черты оседлости».

Сейчас можно рассуждать, какой из результатов военной реформы 1827 года оказался более значимым: приобретение государством нескольких тысяч крещёных евреев или появление первых еврейских общин во внутренних губерниях империи. Сам Николай Павлович, сохраняя уверенность в важности армейской службы для воспитания истинной нравственности, уже с сороковых годов всё меньше и меньше полагался на неё в вопросе «исправления» евреев. 

Никитин Виктор Никитич «Многострадальные». Очерки быта кантонистовъ. «Отечественныя записки», 1871 г.

«— Я ваше прев-ство, осмѣливаюсь доложить вамъ вотъ что: мы всѣ обижаемся, зачѣмъ приневоливаютъ еврейчиковъ креститься. Узнаетъ, напримѣръ, начальникъ, что завтра прибудетъ партія еврейчиковъ (а ихъ прибываетъ раза два-три въ годъ человѣкъ по 100, по 200), и ужь заранѣе шлетъ унтеръ-офицеровъ стеречь ихъ хорошенько, не подпускать къ нимъ близко никого изъ здѣшнихъ евреевъ-солдатъ. Приведутъ ихъ въ казармы, загонятъ въ холодную комнату, безъ кроватей, безъ тюфяковъ; все, что у нихъ найдется при себѣ изъ съѣстнаго -- отнимутъ и запрутъ ихъ подъ замокъ. И валяются они на голомъ полу, стучатъ отъ холода зубами да плачутъ цѣлыя сутки. На утро прійдетъ къ мимъ начальникъ, за нимъ принесутъ туда нѣсколько чашекъ щей, каши, каравая три хлѣба и десятки пучковъ розогъ. "Что это за люди?" крикнетъ онъ, будто самъ не знаетъ. "Жиды", отвѣтитъ ему фельдфебель. "Какъ жиды?" закричитъ онъ во все горло: "откуда они взялись? Ножей, топоровъ сюда, всѣхъ перерѣжу, изрублю въ мелкіе кусочки: жидовъ мнѣ не надо; въ огонь, въ воду всѣхъ ихъ разомъ побросаю; жиды продали Христа, прокляты Богомъ; туда имъ и дорога!" Тѣ, извѣстно, перепугаются, а ему только того и надо. "Эй ты, поди сюда!" зоветъ онъ къ себѣ того изъ еврейчиковъ, кто всѣхъ трусливѣй выглядитъ. "Кто ты?" -- "Еврей". "А?.. Еврей, ну хорошо: я люблю евреевъ, потому самъ былъ евреемъ, крестился такимъ же маленькимъ, какъ ты, и вотъ теперь сталъ полковникъ. Эй вы, евреи! видите на мнѣ какіе эполеты? Изъ чистаго золота. Креститесь, и вы будете полковниками и тоже будете носить золотые эполеты. Желаешь креститься -- а"? Тотъ молчитъ. "Выбирай любое: или говори "желаю" и иди вонъ въ уголъ обѣдать, или, если не хочешь -- раздѣвайся. Все долой съ ногъ до головы; запорю!" Что выбирать? голодъ, извѣстно, не свой братъ, розги -- страхъ,-- ну и отвѣчаетъ "желаю" и идетъ ѣсть. А кого ни страхъ, ни голодъ не беретъ, тѣхъ чрезъ три четвертаго дерутъ, морятъ голодомъ, въ гробъ, можно сказать, вгоняютъ. А крещеные нерѣдко мѣсяца по два по три послѣ крещенія не знаютъ, какъ ихъ и зовутъ-то по-русски, а молитвы внучатъ развѣ-развѣ чрезъ годъ. Бывало, на повѣркѣ капралъ выкликаетъ: "Иванъ Петровъ", а еврейчикъ молчитъ. "Ты, жидовская твоя морда, что не откликаешься!" закричитъ капралъ и дастъ ему въ зубы. Тотъ съежится отъ боли, да и стоитъ, точно истуканъ. "Шмуйло Хайловичъ?" повторитъ капралъ. "Я", отзовется еврейчикъ. "Да Хайловячъ ты по-жидовски, а по-русски-то какъ? ты вѣдь ужь крещеный, русскій", толкуетъ ему капралъ. Иной, непонятливый, не одну сотню розогъ получитъ, пока заучитъ русское свое имя.»

Правда ли, что евреев забирали в армию в два раза больше, чем христиан?

Однозначного мнения о количестве евреев, прошедших через кантонистские школы, у исследователей нет. Обычно говорят о цифре приблизительно в 50–80 тысяч человек, что при примерно 3 миллионах евреев «черты оседлости» к середине XIX века составляло около двух процентов или чуть более.  

Изначально, согласно Указу 1827 года, евреев забирали в рекруты «на общих основаниях», то есть 5-8 человек с тысячи. В дальнейшем, начиная с 1840-х годов, в правительстве возникла идея брать с евреев дополнительных рекрутов в счёт налоговых недоимок. Но заметив, что кагалы с удовлетворением встретили эту меру и налоговые поступления ещё больше сократились, от этой идеи отказались.

В 1834 году империя была поделена на две полосы, северную и южную, с каждой из которых рекрутов стали брать поочерёдно. В период Крымской войны рекрутские наборы стали проводиться трижды в год и евреев стали набирать каждый год с обеих полос, без очерёдности, в то время как на христиан это не распространялось. В целом квота на еврейских рекрутов накануне Крымской войны резко возросла. Число евреев, забираемых в армию, поднялось до 25 душ с тысячи и, кроме того, было разрешено принимать двух малолетних за одного взрослого, вследствие чего количество еврейских кантонистов резко увеличилось, в некоторых местах — до четверти всего состава учреждения. Именно это время стало расцветом деятельности хаперов.

Лишь со смертью Николая I, окончанием позорной Крымской войны и началом «либерального» правления Александра II усиленные рекрутские наборы были отменены. 26 августа 1856 года вышел коронационный манифест, объявляющий об уравнении евреев в отношении рекрутского набора с христианами и повышении возраста их призыва до положенных восемнадцати лет, за которым последовало полное упразднение кантонистских учреждений. Часть еврейских детей, числившихся на тот момент кантонистами, были возвращены родителям, а почти 400 тысяч солдатских сыновей были исключены из военного ведомства и причислены «в свободные податные состояния». Окончательно рекрутчина была отменена в 1874 году, когда российская армия перешла на призывную систему.  

Справедливо ли сравнение российской рекрутчины с призывом ультраортодоксов в израильскую армию?

Насколько вообще оправдана постановка вопроса, учитывая, что в первом случае речь шла о православной самодержавной империи, а теперь — о национальном еврейском государстве? Пользуясь всем вышеизложенным, попробуем рассмотреть ситуацию по частям.

Прежде всего, позицию еврейских общин Российской империи и учеников израильских иешив сближает в целом общая протестная мотивация, и очевидно, что не угроза христианизации лежит в её основе. Едва ли в израильской армии опасность насильственного крещения грозит ультраортодоксальным мальчикам, а о службе в израильской армии девочек из таких семей речь пока и вовсе не идёт.

Скорее всего, и в том, и в другом случае главной опасностью видится отрыв от привычного жизненного уклада, за которым может последовать и отказ от былых авторитетов. Как показывает пример кантонистов, эти опасения отнюдь не иллюзорны. Очень многие из тех, кто даже сумел сохранить отцовскую веру, уже не возвращались к своим кагалам и к той местечковой традиции, от которой их оторвали в детстве. Привычки в одежде, в быту, само мировоззрение неизбежно приобретали отпечаток от длительного пребывания в чуждом окружении; а факт присутствия многочисленных потомков еврейских кантонистов в различных сферах светского общества даёт повод полагать, что и для своих детей бывшие кантонисты выбирали путь отнюдь не тот, что был им самим уготован до попадания в рекрутский набор.

Нельзя не заметить, что если в случае Российской империи речь шла об интеграции в русскую культуру, то в случае Израиля — в культуру современного национального государства, декларирующего себя как центральное убежище и выразителя интересов всего мирового еврейства. Однако для харедим (ультраортодоксов) появление еврейского государства ничего не поменяло. Их образ мышления лишён исторического характера. Само слово гзейра, которым именовали рекрутчину, не обозначает конкретного явления. Этим же словом называли, к примеру, эпоху погромов Богдана Хмельницкого. Поэтому для харедим нет различия между Израилем, который многие из них не признают, и любым другим государством прошлого или настоящего. Для них евреи всё ещё пребывают в галуте, поскольку освобождение должно произойти только с приходом Мессии.  

И здесь важным обстоятельством является особый характер управления ультраортодоксальными общинами, где авторитет религиозных лидеров, чьё мнение считается Даат Тора (мнение Торы), фактически не позволяет большинству их последователей, лишённых альтернативных источников информации, формировать собственный взгляд на такие важные проблемы, как, например, служба в армии. И без активного государственного участия в системе ультраортодоксального образования эту ситуацию изменить едва ли возможно.

Далее: в отличие от Российской империи, где еврейские традиционалисты были политически бесправны, нынешние хасидские и сефардские религиозные авторитеты в Израиле весьма существенно влияют на политический баланс государства, которое для них самих часто не является значимой ценностью. Действие в Кнессете партий, выражающих их интересы, позволяет им избегать существенного государственного вмешательства в их сферу влияния. Одновременно с этим, отказываясь служить в армии, харедим не отказываются от получения льгот со стороны государства, в том числе и в системе образования.

Конечно, не все выступают против призыва. Уже в случае рекрутчины идею необходимости армейской службы, по понятным причинам, активно поддерживали многие сторонники еврейского просвещения — Гаскалы. Не удивительно, что в ситуации современного Израиля за всеобщий призыв в армию выступают представители именно светского лагеря и еврейские националисты, поддерживающие идеологию сионизма, само появление которой в XIX веке стало непосредственным результатом развития идей Гаскалы. 

Однако в наши дни и часть традиционалистов поддерживают службу в армии, в частности — члены хасидского движения Хабад, которые отправляют своих детей на службу даже в боевые части, например в Хашмонаим. И уже этот пример демонстрирует, что в мире харедим отношение к армии во многом зависит не от требований самой традиции, а от позиции конкретных ультраортодоксальных лидеров.

Представляется, что основная проблема заключается в том, какая из двух ценностей имеет большее значение — безопасность еврейского государства, возникшего в результате модернизации еврейства, или сохранение власти некоторых традиционалистских лидеров, число последователей которых неуклонно растёт в силу высокой рождаемости. В нынешней ситуации этот конфликт едва ли сможет быть разрешён, пока народ Израиля и его политические лидеры не обозначат для себя приоритет, и не определят через него будущий характер израильской нации.