Что общего у еврейских мучеников из Маккавейских книг и древнегреческого философа?
В современном дискурсе Ханука является, прежде всего, праздником мужества и героизма. Главные герои праздника — старый священник Матитьягу и пятеро его сыновей, восставшие во имя Торы и с оружием в руках защищавшие право евреев исповедовать веру предков.
Однако в Маккавейских книгах, главном источнике наших сведений о тех событиях, есть и другие герои — еврейские мученики, отказавшиеся подчиниться властям, запретившим соблюдать заповеди, и погибшие за свои убеждения. В христианской традиции их называют «мучениками маккавейскими».
Одним из этих мучеников стал старик Элиазар (Елеазар), отказавшийся есть свинину:
Был некто Елеазар, из первых книжников, муж, уже достигший старости, но весьма красивой наружности; его принуждали, раскрывая ему рот, есть свиное мясо. Предпочитая славную смерть опозоренной жизни, он добровольно пошел на мучение и плевал, как надлежало решившимся устоять против того, чего из любви к жизни не дозволено вкушать.
Тогда приставленные к беззаконному жертвоприношению, знавшие этого мужа с давнего времени, отозвав его, наедине убеждали его принести им самим приготовленные мяса, которые мог бы он употреблять, и притвориться, будто ест назначенные от царя жертвенные мяса, дабы через это избавиться от смерти и по давней с ними дружбе воспользоваться их человеколюбием.
Но он, утвердившись в доброй мысли, достойной его возраста и почтенной старости и достигнутой им славной седины и благочестивого издетства воспитания, а более всего — святаго и Богом данного законоположения, соответственно сему отвечал и сказал: немедленно предать смерти; ибо недостойно нашего возраста лицемерить, дабы многие из юных, узнав, что девяностолетний Елеазар перешел в язычество, и сами вследствие моего лицемерия, ради краткой и ничтожной жизни, не впали через меня в заблуждение, и через то я положил бы бесчестие и пятно на мою старость.
II Маккавеев, 6:18-25
Среди мучеников были не только старцы, но и женщины и дети, например, некая мать и семеро ее сыновей, также отказавшиеся нарушить заповеди: «Были схвачены семь братьев с матерью и принуждаемы царем есть недозволенное свиное мясо, быв терзаемы бичами и жилами…» (там же, 7:1. В Маккавейской книге имя этой женщины не приводится; позже в еврейской традиции она станет Ханой, а в христианской — Соломонией).
Тема мученичества за веру возникает и в книге Даниэля, законченной, по мнению многих исследователей, накануне или даже в начале восстания Хасмонеев, и описывающей, среди прочего, некоторые события из истории государств Селевкидов и Птолемеев. Речь, разумеется, о «трёх отроках», брошенных в печь по приказу царя Навуходоносора после того, как они отказались поклониться идолу:
Отвечали Шадрах, Мешах и Авед Него и сказали царю: Навуходоносор, не боимся мы ответить тебе на эту речь. Ведь есть Б-г наш, которому мы служим, Он сумеет спасти нас из раскаленной горящей печи и от рук твоих, царь, Он нас спасет. А если и не так, то да будет известно тебе, царь, что богам твоим мы не служим, и идолу золотому, которого ты поставил, мы поклоняться не будем. Тогда Навуходоносор преисполнился гневом на Шадраха, Мешаха и Аведа Него, и вид лица его изменился, и приказал он, воскликнув: Разжечь печь в семь раз сильнее, чем обычно! А сильнейшим воинам войска своего приказал связать Шадраха, Мешаха и Аведа Него и бросить их в раскаленную горящую печь. Тогда мужи эти были связаны — обутые, одетые, в платье, которым они окутывались, и в (прочих) одеяниях — и брошены были в раскаленную горящую печь.
Даниэль, 3:16-21
Говоря о религиозных гонениях, организованных Антиохом и его приспешниками, источник упоминает «одного старца, Афинянина», которого царь послал «принуждать иудеев отступить от законов отеческих и не жить по законам Божиим» (II Маккавеев, 6:1). При этом автор, возможно, даже не догадывался, что за несколько веков до этого именно в Афинах родился и жил «старец», полагавший, среди прочего, что истинные убеждения являются тем, за что человек может и должен умереть. Речь, как нетрудно догадаться, о знаменитом философе Сократе.
Если верить Платону (от самого Сократа, как мы знаем, не осталось ни строчки), в своей знаменитой речи, произнесенной в свое оправдание, афинский философ, в частности, заявил:
Но, пожалуй, кто-нибудь скажет: «Не стыдно ли тебе, Сократ, заниматься таким делом, которое грозит тебе теперь смертью?». На это я, по справедливости, могу возразить: «Нехорошо ты это говоришь, друг мой, будто человеку, который приносит хотя бы маленькую пользу, следует принимать в расчет жизнь или смерть, а не смотреть во всяком деле только одно — делает ли он дела справедливые, достойные доброго человека или злого. Плохими, по твоему рассуждению, окажутся все те полубоги, что пали под Троей, в том числе и сын Фетиды. Он, из страха сделать что-нибудь постыдное, до того презирал опасность, что когда мать его, богиня, видя, что он стремится убить Гектора, сказала ему, помнится, так: «Дитя мое, если ты отомстишь за убийство друга твоего Патрокла и убьешь Гектора, то сам умрешь: «Скоро за сыном Приама конец и тебе уготован», — то он, услыхав это, не посмотрел на смерть и опасность — он гораздо больше страшился жить трусом, не отомстив за друзей. «Умереть бы, — сказал он, — мне тотчас же, покарав обидчика, только бы не оставаться еще здесь, у кораблей дуговидных, посмешищем для народа и бременем для земли». Неужели ты думаешь, что он остерегался смерти и опасности?».
Поистине, афиняне, дело обстоит так: где кто занял место в строю, находя его самым лучшим для себя, или где кого поставил начальник, тот там, по моему мнению, и должен оставаться, несмотря на опасность, пренебрегая и смертью и всем, кроме позора.
Апология, 28b-d
Разумеется, идея достойной, героической смерти как единственного выбора, заслуживающего уважения, была известна грекам задолго до Сократа, едва ли не со времен Гомера. Однако, как видно из приведенных аналогий, изначально речь шла о смерти «в строю», т.е. на войне, где думать о своей безопасности почиталось бесчестьем. Сократ же распространил этот принцип на все сферы жизни, включая убеждения, отказаться от которых ради спасения жизни он полагал таким же позором, как бегство с поля боя. Поэтому он заявил своим судьям, отнюдь не горевшим желанием казнить знаменитого философа, и, подобно судившим непреклонного иудея Элиазара, готовых довольствоваться компромиссом:
Даже если бы вы меня теперь отпустили, не послушав Анита, который говорил, что мне с самого начала не следовало приходить сюда, а уж раз я пришел, то нельзя не казнить меня, и внушал вам, что если я избегну наказания, то сыновья ваши, занимаясь тем, чему учит Сократ, испортятся уже вконец все до единого, — даже если бы вы сказали мне: «На этот раз, Сократ, мы не послушаемся Анита и отпустим тебя, с тем, однако, чтобы ты больше уже не занимался этими исследованиями и оставил философию, а если еще раз будешь в этом уличен, то должен будешь умереть», — так вот, повторяю, если бы вы меня отпустили на этом условии, то я бы вам сказал: «Я вам предан, афиняне, и люблю вас, но слушаться буду скорее бога, чем вас, и, пока я дышу и остаюсь в силах, не перестану философствовать, уговаривать и убеждать всякого из вас, кого только встречу, говоря то самое, что обыкновенно говорю!».
Восстание Хасмонеев в современном дискурсе нередко позиционируют как борьбу двух «начал» или «мировоззрений»: еврейского и греческого. Однако, как мы в очередной раз убеждаемся, на практике все обстояло гораздо сложнее.
Титульная иллюстрация: Смерть Сократа. Жак Луи Давид, 1787 / Wikimedia, Метрополитен-музей